Начало

Юрий Трифонов

Чтосказатьоначале?Можетбыть,простовспомнить… Какое-то самомучительство, глухота, немота, неверие,подозрительность.Невериев свои силы, подозрительность к себе. А вдруг я не тот,закогосамсебя выдаю? Ведь я твержу себе днем и ночью, вижу во сне,будтоя-ну,не гений, скажем, но одаренная личность…

Без тайного фанфаронства начала не бывает.

Со стороны не видно, никто не догадывается. Но я-то знаю, чтодумаюо себе. И — ужасаюсь своим мыслям. Ничего ведь еще не сделано, не напечатано да и не написано даже, и темнеменеегде-товнутринеиссякаемобьет фонтанчик: «Я! Я! Я! Я!» Ну, а что, собственно,я?Какое,кшутам,я? Несколько рассказиков, не принятых ни в одномжурнале,дачетыреглавы неоконченнойповести,котораянепонятночто?Комунужно?Ктобудет печатать? Кто будет читать? Совершенно ничтожная мура. Ниже нуля.Порвать и никому не показывать. Литературу делают волы, как сказал Ренар. Делоне в том, чтобы написать одну гениальную страницу, а втом,чтобынаписать триста. Разве ты похож на вола? Разве способен триста? Да никогда в жизни! И, однако, фонтанчик бьет — я! я! я!..

Только в начале бывает такое гнетущее ощущение собственнойбездарности и такоесказочноеупоениесобственнымтворчеством.Естьрассказпро композитора Гуно: «В двадцать лет я говорил: «Гуно!», в тридцать: «Гунои Моцарт!», в сорок — «Моцарт и Гуно!», в пятьдесят я говорю — «Моцарт!».Я помню, как мне очень нравилась в юности одна девушка, и, когда меня сней познакомили и сказали, что я «пишу», она сказала:»О,ячто-точитала, помню вашу фамилию!» В то время не было напечатано ни одной моейстрочки, и, однако, я мгновенно поверил в то, что оначиталаипомнит.Тоесть поверил, разумеется, на долю секунды, на что распространяласьсиламоего тайного фанфаронства: ведь в глубине сознания я ощущал себя писателем. И к тому же — известным. В следующую секунду окатило холодом другое чувство: я бездарность, и никтоникогдаменянеузнает.Нототпервыйрефлекс поразителен!

У Олеши где-то есть замечание о том, что все писатели мира, нынешниеи древние, -этокакбыодинписатель.Речьнетолькоописателях, разумеется, о художниках вообще.Осамоощущениихудожника.Оновсегда полно,тотально.Поэтомумнекажется- начинающих художников не существует. В течение долгих лет мы приобретаем лишь сумму приемов иопыт жизни, но самоощущение — какое в начале, такое до конца дней.

И это самоощущение — сплав горького отчаяния и величайшей веры всебя. Должен ли художник верить в себя каквбога?Да.Долженлипостоянно угрызаться и сомневаться в своих возможностях? Да. И спрашивать себя: кому нужна чепуха, которой я занимаюсь? Да! Да! Да!

Поэтомувсе равны. Начинающие, маститые, неудачники, мировые знаменитости. Десять лет назад в Париже я искал одного художника,который переселился в Париж до революции. Онначиналкогда-товместесМарком Шагалом и другим художником, оставшимся в России, который дал мне адреси просил передать привет Шагалу и этомувторому.Шагалоказалсянаюге, второго я нашел на окраине Парижа. Он был анималистом, теперь уже давно не работал. Жил на пенсию. Это была абсолютная безвестность ипочтинищета. Его дочь жила с семьей в Ницце, в Париже онбылодинок.Вквартируна второй этаж вела железная лестница вроде пожарной, только приставленнаяк дому не вертикально, анаклонно,ияподумал:нуину!Какжеон подымается, старик? Шел дождь, железные ступени скользили подногой,как намыленные. «Когда дождь, — подумал я, — он не выходит из дома».

Комната была одновременно мастерской. Все знакомо,каквезде,какв старых мастерских в доме художников на Верхней Масловке, где я прожил пять лет: гипсы, подрамники, кушетка, запах краски, электроплитка,накоторой стоял чайник. Анималист был глубоко стар, общителен, мил, покоен. Говорили о художниках, с которыми он начинал. Он сказал: «Маркуповезло.Художник он неплохой, особенно синий цвет у него хорош. Но вобщем-топовезло…» Анималист говорил спокойно. Это былоеготвердоеубеждение,выношенное годами в мансарде, куда вела железная лестница, похожая напожарную.»Но все-таки, — заметил я, — Марк кое-чего добился в своей области, неправда ли?» — «Повезло, — твердил анималист. — Былихудожникигораздосильнее. Среди нас был такой Кремень. Слышали эту фамилию?»-«Нет,неслышал». Анималист воодушевился: «О, замечательный художник! Бесспорный мастер!Ну что вы, вот это настоящий художник! Кремень. Жаль, его никто не знает».- «Почему ж так случилось?» — «Просто не повезло…»

Я не знаю,чтоименнонадоделатьдлятого,чтобыповезло.Ну, работать, разумеется, неразгибаяспины,статьграфоманом,киноманом, театроманом, архитектуроманом, сделаться на некоторое время — хотя быдля начала — немножко сумасшедшим. Слегка как бы свихнуться налюбимомделе. Потом можно выправиться, не беда. Аможноиневыправляться,тожене страшно…

Чехов говорил о том, что «многописание — великая,спасительнаявещь». Особенно важно многописание — я бы сказал: бурнописание, страстнописание — в начале, очемидетречь.Нельзя,решивпосвятитьсебяискусству, выдавливать, какизтюбика,кусочками,полузасохшуюпасту.Вначале происходят поиски — темы, стиля, возможностей, себя,инадокидатьсяв разные стороны, пробовать одно, другое, третье. Не говорю о тех, кто сразу себя находит, — это бывает редко. Крометого,мнекажется,надосразу ставить себе большие задачи. Пожалуй, даже почтинепосильныезадачи,на грани невозможного.

В последние годы я работаю со студентами Литературного института,веду семинарпрозы.Молодыелюди,какпочтивсеначинающие(которыхне существует),двигаютсянаощупь,ихмучает немота, неуверенность, связанность… О чем я толкую им почти накаждомсеминаре?Отом,что спасти их могут только графомания, только груды исписанной бумаги -ане отдельные листочки и тетрадочки,-толькополноепогружениевстихию прозы. Во всяком случае, из такой схватки непременно что-то выйдет-или шедевр, или открытие правды о самом себе.

Уменяестьзнакомые,которыенелюбятсвоедетство.Нехотят вспоминать о нем. В их детстве небылоничегоужасного,нивойны,ни семейных кошмаров, было обыкновенное детство с обыкновеннымистраданиями. Знакомые,окоторыхяговорю,женщины.Онинехотятвспоминатьо предженскомсуществовании.Ожизнигадкогоутенка.Умужчин таких комплексов я не знаю. Эти женщины вспоминают с содроганием:господи,как меня томило, и мучило, и казалось неисполнимым все то, чтопотомпришло! Нет, говорят они, не хотела бы я начинать все сначалаименноиз-заэтих мук… Рождение художника чем-то, наверное, похоженарождениеженщины. Женщина плодоносит и этим — ближе. Но вот как бы избежать начала совсеми его тяготами? Перескочить сразу в другой мир, в иное существование?

Я думаю, это возможно.Сократитьпутьдоминимума.Иныехудожники перескакивают. Иные женщины тоже. Нужны отвага, готовность идтинариск, знание того, что жизнь краткая, нельзя терять время на раскачку.

Андрей Белый в «Котике Летаеве» пытался вообразить,записатьощущения младенца, даже эмбриона. «Первое «ты — еси» схватываетменябезобразными бредами, и -какими-тостародавними,знакомымиискони;невыразимости, небывалости лежания сознания в теле, ощущение математически точное, что ты — и ты, и не ты, а… какое-то набухание в никудаиничто,котороевсе равно не осилить…»

Было бы занимательно для писателя ипсихологавнедритьсявощущение художника во младенчестве, в эмбрионе. Я назвал бы такоевнедрение,будь то повестьилинечтоэссеобразное,»Немота».Тутвсяболь:немоты, несказанности: есть что сказать, но ты безглаголен.

Тридцать лет назад я учился в Литературном институте, посещалсеминары Федина, Паустовского. Терзания тех лет хорошо помню — врезалисьвпамять навеки. Один из моих товарищей, окончив институт, продолжал тамнесколько лет работать и однажды сказал мне: «Знаешь, какая разница между студентами нашего времени и нынешними? Мы встречалисьвкоридореиговорилидруг другу: «Я вчера рассказик написал. Давай почитаю?» И тут же на подоконнике — у нас был такой отдаленный подоконник в торце дома — принимались глушить товарищей «рассказиком»страницнадвадцать.Анынешние,встречаясь, говорят: «Я вчера рассказик написал. Как думаешь, куда волочь: в»Огонек» или «Сельскую молодежь»?»

Когдаэтобылорассказано, меня покоробило: слишком очевидны благородство и бескорыстие первых, неблагородство икорыстолюбиевторых. Теперь же думаю: чепуха! Нынешние сокращают начало.

Начало лучше всего обрубать. В искусстветоже.Раскачку-кчерту! Когда-то я написал рассказ, который был напечатан в спортивнойгазете.В одном номере рассказнепоместился,разбилинадва.Помню,Арбузов, прочитав второй отрывок инепоняв,чтоэтопродолжение,бурноменя хвалил. «Так и надо,Юра:началонемногостранное,неожиданное,даже несколько непонятное, — говорил он, — затовседостоверно.Иненужно ничего объяснять. Вы молодец!» Я не чувствовал себя молодцом. Но отчетливо понял, что начало — то, от чего следует отделываться как можно скорей.

Не топчитесьслишкомдолговприхожей,врывайтесьвкомнату.Не засиживайтесь в начинающих, которыхнесуществует.Ноимейтеввиду: дальше легче не станет!

1976