Нескончаемое начало

Юрий Трифонов

Писать трудно, но ещетруднейписатьотом,кактыпишешь.Надо задумываться о вещах, о которых привык не думать. Не знаю, как другие,но я многое в своей работе нашелбессознательно,наощупь,путемдолгого графоманского опыта. Никакие книжки и брошюрки с интригующиминазваниями: «Как научиться писать?»или»Чтонужнознатьначинающемуписателю?», расплодившиесяв двадцатые годы, да и сейчас попадающиеся в букинистических магазинах, никогда и ничем немоглипомочь.Внихбыл какой-тогрустныйобман.Онинапоминалиобъявленияовсякого рода магических средствах, которые печаталисьвстарой»Ниве»,вроде:»Как успешно бороться сдурнымнастроением»или»Искусствобытьнастоящим мужчиной. В двух частях с иллюстрациями».

Начинающим писателям я все-таки рекомендовал бы брошюркиикнижки,о которых говорил выше, — хуже не будет.

Графоманский опыт заставлял меня многократно изобретать велосипеды.Но тут уж ничего не поделаешь. По-моему, это уделвсякогописателя:пройти всеступениизобретений,начинаясобыкновенногоколеса.Говоря о графомании, я имею в виду графоманию одаренных людей. Любовь к писанию,к многописанию. Об этом говорил Чехов: «Многописание — великая, спасительная вещь». Сочинители пухлых романов, которые хочется выжать,кактряпку,и повеситьсушитьсякуда-нибудьнабатарею,-этоне графоманы, а листажеманы. Не о нихречь.Истинныеграфоманылюдиодержимые,почти сумасшедшие. Ничем иным, кроме своего любимого «grafo», они заниматьсяне могут и не умеют. Я понимаю, тут много спорного: гдеистинныеграфоманы, где неистинные? Как найти разделяющую черту?Естьфанатическиелюбители «grafo», которые написали поразительно и удручающе — для всех нас -мало. Например, Олеша, Бабель. Любовь этихписателейкслову,ккрасоте,к смыслам, скрытым в словах, была безмерной, может быть, чрезмерной: онине рассказали нам многого, что моглибырассказать.Онипредъявлялисебе гигантский счет. Такую фразу,ну,скажем,как:»Егоглазасдобрым, лукавымприщуром…»-онинемоглибынаписатьдажеподугрозой пистолета, ибо им показалось бы, что такая фраза — предательство.

Когда Паустовский говорил на семинарах отом,чтописательскийтруд тяжел, неимоверно тяжел, употреблял даже слово»каторга»,намказалось, что предостережение касается только литературы, а оно касалось всей жизни. Так вот, будучи графоманом с молодых ногтей, занимаясьсочинительством в течение, что ли,тридцатилет,япредставлялсебетрудностиэтого ремесла по-разному.

Шкловский сказал: «Все пишутпо-разному,ивсепишуттрудно».Мне кажется, не только все пишут по-разному, но и один писательможетписать по-разному. Меняются времена, меняется жизнь, меняются сорта бумаги, перья и пишущие машинки. Когда-то я любил писать в тонкихшкольныхтетрадяхв клетку. Ни на чем другом не писалось. Весь роман «Утоление жажды»написан в тонких тетрадях для арифметики.Казалось,этапривычкаостанетсядо концажизни.Потом внезапно перешел на простую белую бумагу, потребительскую, и теперь пишу только на ней.Отчегоэтаперемена?Мне кажется, найдется объяснение, если подумать всерьез.

Раньше писал более связно. Одноклеилоськдругому,однотеклоиз другого. В этой связности была и _связанность_. Для такой последовательной и равномерной прозы требовалась последовательность и равномерность бумаги, одна страничка за другой,цепкосшитыепроволочнымискрепками.Теперь стремлюськсвязямотдаленным,глубинным,которые читатель должен нащупывать и угадывать сам. «И надо оставлять пробелы в судьбе, а не среди бумаг». Пробелы — разрывы — пустоты — это то, что прозе необходимо так же, как жизни.

Ибо в них — в пробелах — возникает еще одна тема, еще одна мысль. Для такой прозы, якобы разрывчатой, нужны разрывы вбумаге:отдельные листы. Вот и причина, по-моему, заставившая перейти от тетрадейвклетку напотребительскуюбумагу.Случилосьэто, конечно же, совершенно неосознанно. Но, говоря о том, что в разные времена писалось — и трудности виделись — по-разному, я имел в виду иное.

Когда-то казалось, что не хватает сюжетов. О чемписать?Удругих- события, приключения, опыт жизни, множество встреч, а у меняничегонет. Кроме того, мучил недостаток воображения. Эту свою особенность ягорестно ощущал давно. Ведь если не находилось сюжетов в жизни, ихможнобылобы выдумывать. Другие же выдумывают. Те, у кого богатое воображение. (Кстати, еслиговоритьбезиронии,ясчитаювоображение,фантазиюредчайшим писательскимдаром,аналюдей,обладающихим,смотрю с великим почтением…) Итак, долгое время мне казалось,чтоглавнаятрудность- _находить сюжеты_.

Пожалуй, только в последние годыучениявЛитинституте,когдабыло исчиркано множество тетрадей в клетку, когда были прочитаны важныекниги, когда наслушался вдоволь ругани и поношений на семинарах, началабрезжить догадка о том, что не так трудно найти сюжет, как его изложить.Нукакие особенные сюжеты у классиков? Познакомились на набережнойвЯлте,стали встречаться в Москве, ничего как-то не получилось… И так далее.Датут еще новый модный соблазн: бессюжетные рассказы. В институтеходилатакая поговорка, придуманная, кажется, Беляниновым: «Мы теперь благоговеем перед Э.Хемингуэем». Каков, к примеру, сюжет»Фиесты»?Рассказатьневозможно. Все дело в словах, в интонации.Каждоеслово-кактяжелыйгрузовик, отягощенный громадным грузом смысла. И подчас — двойным,тройнымгрузом. Порожних грузовиков нет. На этой стройке, которую не обозреть сразу,надо подняться на вершину, а может быть, в небеса и посмотреть сверху -пустые машины не катаются.

Написав много рассказов, даже роман в двадцать двапечатныхлиста,я все еще не понимал окончательно — лишь догадывался неясно, -чтоглавная трудность — _находить слова_.

Потом это понимание пришло. Мне кажется, ияписатьсталиначе.Во всяком случае, одно знаю твердо: когда этопониманиеукрепилось,писать стало во сто крат труднее. Несколько лет совсем не писал, тоестьписал, конечно, но путного не выходило, ябраковал,уничтожал.Наконец,вышло что-то похожее на делоинепохожеенато,чтописалпрежде:цикл рассказов «Под солнцем».

Тут нагрузка на каждое словобылакудазначительней,чемвпервом романе. Иногда даже попадались слова с двойнойнагрузкой.Всеэтобыло заметно мне одному и двум-трем людям, мне близким.

Но прошло еще лет десять, и понимание главной трудностиремеславновь изменилось. Эта трудность связана с предыдущей. В словах должна выражаться мысль. Если нет мысли, а есть лишь описание,пустьдажехудожественное, филигранное, с красками, звуками, запахами, со всемиприметамижизненной плоти, — все равно скучно. Без мысли тоска. Так мне теперь кажется. Раньше так небыло.Ямогсудовольствием,старательно,совсемисочными подробностями выписывать какой-нибудь пейзаж или внешностьчеловека,это описание было самоцелью. Создать картину! Вот, мол, как я могу, каквижу, слышу, чую: косогор, луг, роща, туман надрекой,запахсырой,сладкой, вымокшей под дождями листвы…

Эту литературу ощущений, такую поэтичную, такую романтическую, я назвал когда-то: «пахло мокрыми заборами». Рассказы из этой серииначал,честно признаемся,КонстантинГеоргиевич[К.Г.Паустовский].Потом появились писатели с еще более тонким зрениемиизощреннымнюхом.Иныерассказы писались как бы ноздрями: так много в них запахов. В моду вошлиназвания, куда входило слово «запах»:запахтого,запахсего.Живопись,каки запахи, заняла слишком большое место в прозе. Разумеется, нужны и пейзажи, и звуки, да и некоторые запахи следует замечать, но всеэтодолжнобыть фоном и даже точнее сказать, — грунтовкой холста. А проза «требуетмыслей и мыслей», как сказано Пушкиным.

Вот тут и возникает трудность. Где ихвзять-то,мысли?Плохо,когда литература чересчур живописна, а живопись чересчур литературна.

Мне кажется, главная трудность прозы — _находить мысли_. Это не значит, конечно, что нужно непременно стремиться к глубокомыслию и в каждом абзаце изрекать афоризмы, а это значит, по-видимому,вотчто:надоиметьчто сказать.Сообщатьчитателюважное.Для прозы недостаточно такого сообщения: «Я пришел к тебе с приветом, рассказать,чтосолнцевстало». Менядолгомучиложеланиенаписатьпрозу,подобнуюстихам,музыке, подобную какой-нибудь песне, берущей за сердце, или красивой картине, как, скажем, картина Левитана «Над вечным покоем», всегда волновавшая, но потом понял, что это желание ложное. Проза должна быть похожей на прозу. Инадо стремиться написать что-нибудь подобное вот чему: «По причинам, окоторых не время теперь говорить подробно, я должен был поступить в лакеи к одному петербургскому чиновнику по фамилии Орлову…»

Подготовительная работа? Кое-какая перед началом всякой вещиделается, но — мысленно. Я ничего не записываю, не делаю планов, набросков, неведу записных книжек.

Вероятно, не прав и совершаю ошибки(насчетзаписныхкнижекэтоуж точно ошибка), но правила нашей игры — писать о своей работевсюправду. Со всеми ошибками и несуразностями.

Насчет записных книжек я отлично знаю, чтоонизамечательнополезны. Как гимнастика по утрам. Но ведь леньрегулярнозаниматьсягимнастикой: иной раз вяло подрыгаешь ногами, покачаешься туда-сюда и-загазету… Записные книжки я вел временами в юности, когда вообще относился кработе более ревностно. Потом были перерывы на год,потомкое-чтозаписывалв поездках. Но вот что интересно: почтивсезаписанноетак,находу,в гостиницах, в путешествиях, находило применение.Поэтомунасобственном горьком опыте свидетельствую: вести записные книжки необходимо.

Иногда записи лежат без движения годами, но потом вдруг-какнельзя более кстати. Надо записывать впрок, на авось.

Перед началом вещи возникает тема, пока еще немая, без слов, как наплыв музыки. Страшно хочется писать неизвестно о чем. Где-то в подсознанииуже есть тема, она существует, но нужно вытащить еенаповерхность.Похоже, будто смотришь в объектив фотоаппарата, гдевсеневфокусе:туманное цветное пятно. Для того чтобы появилась резкость, нужны подробности, нужна конкретность — пускай незначительная. И тут иногда могут помочьзаписив старых блокнотах. В 1966 году, весной, я был последний раз в Туркмении, на съезде туркменских писателей. Это было совсем не то, что прежде,когдая приезжал в пустыню, в горы. Но о тех приездах и путешествиях-ихбыло, кажется, семь или восемь начиная с 1952 года — янаписал,наверное,все что мог: рассказы, очерки, роман,киносценарий.Тема,волновавшаяменя долгие годы, была изжита. Я не собирался ничего больше писать о Туркмении. Несколько дней после съезда я прожил со своим товарищем в местечкеФирюза под Ашхабадом, в каком-то доме отдыха, где еще не начался сезон. Былмай, всецвело,пелиптицы,несласьсклекотомводаварыке,вгорах постреливалипограничники.Зачем-то я записывал все впечатления, наблюдения, на звания деревьев и птиц, все разговоры, которые вел в Фирюзе с моим товарищем, с садовником, женщинами, шоферами, официантом в чайхане. Записывал без цели. Авось когда-нибудь пригодится.Ипригодилось,через четыре года. Повесть «Предварительныеитоги»быласовсемодругом:о Москве, о людях, уставших от городской жизни.

Я смутно чувствовал, о чеммнехочетсянаписать.Ноникакнемог приступить — _не начиналось_. Надо оттолкнуться отберегаипрыгнутьв воду,ноберег был чересчур вязкий. Не хватало подробностей, конкретностей. Твердая почва — это подробности. И вдруг пришлинапомощь фирюзинские записи четырехлетней давности, я оттолкнулся от этого берега и поплыл.

Беглая, пустяковая запись встаройкнижке,что-нибудьвроде:»Наши рубашки усеяны черными точками. Тля садится на белое.Аннадурдыговорит, чтозимабылатеплая,всяэтадряньневымерзла», — становится необыкновенно нужной и нагружается смыслом.

Такую подробность не придумаешь за столом. Этоможнотолькоувидеть, заметить, запомнитьилизаписать.Нетничегодрагоценнеемельчайших, гомеопатических подробностей. Поэтому так важны записные книжки, которых я не веду.

Раньше ясоставлялпланы.Намечалпримерноесодержаниеглав.Все нарушалось очень скоро, чуть ли не со второй,третьейстраницы.Главное _сочинение_ происходит за столом, и оно подчиняется каким-тосовсеминым импульсам,чемте,что действуют при составлении планов. Зато предварительное обдумывание — без записи — дает очень много. Чем большеи дольше обомнешь, обкатаешь мысленносюжет,темблаготворнейдлявещи. Появляются объем, многозначность. Из того, что сочинил, самое удачное,на мой взгляд, то, что долго вылеживалось.

Лучшеевремядляобдумывания-утро,самоераннее,ещекакбы спросонья.Впервыесекундыпослепробуждениябывают пронзительные догадки. Не знаю, в чем тут секрет: может, в эти мгновения полусна-полуяви живут какие-то раскрепощенные, расторможенные представления, они сталкиваются с трезвыми дневнымимыслямииотстолкновенияпроисходит вспышка-догадка. А может быть так: когда пишешь большуювещь,постепенно так в нее погружаешься, что думаешь о ней постоянно, и ночьютоже.Нев часы бессонницы, а именно — во сне. Так что утренние догадки естькакбы осколки мыслей из сна.

Не берусь утверждать, как именно обстоит дело, но заметилопределенно: в эти короткие миги — едва продрал глаза, но еще не потянулся за тапочками — придумалось немало полезного.

Работаю обыкновенно по утрам. Никогда — ночью и дажевечером.Вечером не бывает ясной самооценки, можно иной раз с разгона и написать одну,две страницы, но наутро эти _вечерние_ страницы почти всегда правишьжестоко, а то и вовсе выбрасываешь. Так чтоеслибываетпослеудачнойутренней работы нетерпеливое желание продолжить труд, развить успех (ведь написание страницыилидвухсверхдневнойнормыестьуспех), почти всегда сдерживаешь зуд и заставляешь себя поставитьточку.Оченьхорошо,если вечером томит желание работать, а ты не работаешь и ждешь утра. Можно быть спокойным: это желание не исчезнет за ночь, наоборот,укрепится,дозреет до состояния невыносимейшей, страстной жажды, когда не всилахдождаться рассвета, чтобы выпить чаю и — за стол. Тут и начнетсянастоящаяработа. Кстати, если вернуться к утренним догадкам и прозрениям:оничащевсего бывают тогда, когда с вечера томился зудом писанины и сам себянепускал за стол.

А что приходится обдумывать?Вокругчегокрутятсямысли?Одолевает такая забота: как люди должны поступать? Найти максимальное приближениек достоверности. Достоверность может включать в себя невероятныенелепости. Вот их находить — самое дорогое. Высший замысел вещи — то естьзачемвся эта порча бумаги?-находитсявтебепостоянно,этоданность,твое дыхание, которого ты не замечаешь, но без которого нельзя жить.Объяснить замысел бывает иногда невозможно, как не может обыкновенный, несведущийв биологии и медицине человек объяснить, каким образом он дышит. Коварнейший вопрос: что вы хотели сказать своим произведением? Все, что мог, сказал, а комментарии — не мое дело.

Меняется ли замысел в процессе работы так же, к примеру,какменяется сюжет, меняются характеры героев? Ведь метаморфозы с героями,обретающими свой нрав и своюволю,происходятпостоянно.Обэтомсвидетельствуют многие авторы. Ну а что касается замысла -тоговысшего,которыйможно назвать сверхсверхзадачей, -он,по-моему,остаетсянеизменным.Могут меняться в процессе работы только егоракурсы,формыеговыражения.И автору может даже показаться в какой-то миг,чтозамыселизменился,но если подумать повнимательней, то окажется, что — ошибка. Вчем-то_самом главном_ замысел остался тем же.

Во время работы над повестью «Предварительные итоги» янеожиданнодля себя коренным образом изменил судьбу главного героя. В замысле было-он умирает. И почти всю повесть я писал, держа в уме эту печальнуюконцовку, а когда осталось написать три или четыре последних страницы, вдругпонял, что умирать он не должен.Оставилегожить.Дажепослалотдыхатьна Рижское взморье, где он играл в теннис, гулял, поправилсяипомирилсяс женой. И все это — вместотого,чтобылежатьпрахомвурневстене крематория. Не правда ли, существенная перемена судьбы?

Но ведь, если подумать внимательно,замыселбылпоказатьнесудьбу Геннадия Сергеевича — впрочем, и судьбутоже!-аего_образжизни_, выработавшийся благодаря многим разным причинам. Конечно, и смертьвходит в понятие образа жизни. Потому что люди, как и живут,умираютпо-своему. Можно былозавершитьповествованиесмертью,ноэтобылбывсе-таки какой-то рывок из образа жизни, своего рода катарсис, очищение. Междутем замыслу более отвечала жизнь без катарсиса. Вот почему Геннадию Сергеевичу суждено было несколько задержаться на этом свете.

Постоянно тревожит опасение: не окажется лимоесочинениеболтливым, незначительным? Достаточно ли интересно то, что вещаю городу и миру?Ведь столько уже написано всеми и обо всем. Толстой, Достоевский,Чехов,боже мой… кудая-толезу?Норезонныесоображенияникогопочему-тоне останавливают. Истиннойлитературынакопленочеловечествомнетакуж много, однако есть, конечно, могучий и прочный костяк.

Но сколько на этот костяк наросло сала — литературщины!

Вот и еще одна громадная трудность в работе:угадыватьлитературщину. Ведьэтооборотень.Этовурдалак,которыйприкидываетсяхорошенькой девушкой,соблазняет,заманивает.Кактруднобывает отказаться от какой-нибудьизящнойметафоры,отпейзажа»снастроением»!Попробуй угадай, литературщина это или литература. Ведь так красиво. Иниукого как будто не украдено. Вот это «как будто» и пугает.

Нет такого прибора вроде счетчика Гейгера, который определял бы степень излучения литературщины. Приходится определять самому, на глазок. У себя — бесконечно трудно. Все, созданное твоим родным воображением, кажетсятебе драгоценностью.

Ночтожетакоелитературщина?Мытакпривыклибросаться этим обвинением: там литературщина, здесь литературщина… Вообще-то мыправы. Она повсюду. В литературном мире происходит инфляция: литературщина -это наштампованные миллиардами бумажные деньги. Может быть,дажеещепроще: литературщина — это отсутствие таланта. Впрочем,тавтология.Всеравно, чтосказать:бедность-этоотсутствиеденег.Нет,пожалуй, вот: литературщина — это что-то жеваное. Вроде жеваного мяса.Довасжевали, жевали, все соки высосали, а теперь вы начинаете работать челюстями.Куда как приятно. О, черт возьми, да как ее распознать?Втом-тоиокаянная сложность, что _у других видно, а у себя нет_.

Литературщина многолика.Этоизбитыесюжеты,затасканныеметафоры, пошлые сентенции, глубокомысленные рассуждения о пустяках. Это и-почти литература,вовсякомслучаенечтопохожее на настоящую большую литературу. Это длинные, на полстраницы, периоды снанизываниемфраз,с нарочитокорявымивводнымипредложениями,утыканными,как гвоздями, словами «что» и»который»-подТолстого;илитакиежебесконечные периоды, состоящие из мелкой психологической требухи-подПруста.Это сочные, влажные, сырые, мглистые, нежно-палевые, пропахшие дождем игарью пейзажи — под Бунина. Это занудливые, но многозначительные «разговоры ни о чем» — под Хемингуэя.

Господи, как трудно заниматься этой работой! Сколько кругом опасностей!

Прочиталтолько что написанную страницу и увидел: сплошная литературщина. Нагромождение метафор. Литературщина сравнивается ссалом, с вурдалаком, с хорошенькойдевушкой,срадиоактивнымиизлучениями,с жеваным мясом и еще с чем-то. Автор в ажиотаже собственнойбезвкусицыне захотел расстаться ни с однойизметафор,иныеизкоторыхболеечем сомнительного качества,иврезультатепогубилдоброедело:нанести крепкий удар по литературщине. Внятноответитьнапоставленныйвопрос: «Что же такое литературщина?»-авторнесумелили,можетбыть,не захотел. Увиливал, уходил от разговора, изощрялсявостроумииибросил читателя в недоумении.

Эту страницу я оставлю в таком виде, как она написалась, чтобы показать змеиную суть литературщины и как трудно с этим ядом бороться.

Когда-то давно О.М.Брик на семинарах вЛитинститутепослетого,как студент читал рассказ, огорошивал автора таким вопросом: «Ну и что?»

«Действительно… — думал автор, бледнея и покрываясьпотом.-Нуи что?» Первые признаки того кошмара, которыйзатемпреследовалавторав течение всей его жизни. А нужно ли кому-нибудь то, что я написал? Авдруг — никчемность, вздор, чепуха на постном масле? Неуверенностьвсебемне кажется плодотворней уверенности.Конечно,нетакаяужнеуверенность, когда все валится из рук, а такая-чтобзуделачесотка,чтобтомила неудовлетворенность. Сделать лучше! Сделатьиначе,продвинутьсядальше. Писатель, по-моему, долженпостоянноменяться,долженненавидетьсвои слабости и отталкиваться отсвоихпрежнихвещей.Нетничегострашнее радостного сознания: «А все-таки здорово я умею писать!»Гениальныелюди не в счет. Они могут позволить себе все, что угодно.

Начала и концы. То, что требует наибольших усилий. Начало переделываю и переписываю множество раз. Никогда не удавалосьсразунайтинеобходимые фразы. Бродишь будто на ощупь, с завязанными глазами, тыкаешься в одно,в другое, пока вдруг не натолкнешься на то, что нужно. Мучительнейшее время! Начальные фразы должны _дать жизнь_ вещи. Это как первый вздох ребенка.А до первого вздоха — муки темноты, немоты. Так как ялюблю,чтобыпервая страница рукописи была чистой, без помарок — снобизм, конечно,ноничего не поделаешь, привычка, — на это уходит обыкновенно чутьлинеполпачки бумаги.

Вначальныхфразахищумузыкальныйстройвещи.Какой-то особый символический смысл для начала необязателен, хотя, разумеется,прекрасно, если он возникает («Он поет по утрамвклозете»,-началомогучее,с простором), можно начинать просто, как бы исподволь. Но непременнодолжна быть найдена точная музыкальная нота, должен почувствоваться ритмцелого. Если это найдено — как за роялем,когдаподбираешьпослуху,-тогда дальше все пойдет правильно.

У меня есть множествопревосходныхначал,которыетакиненашли продолжения. Все мукиначала,сегонадеждами,новизной,напряжением мыслей и чувств, одинаково тяжелы дляроманавпятьсотстраницидля рассказа в пять. И так как каждую вещь хочется написать лучше прежних,и, пиша одно, уже думаешь о начале чего-то другого и нового, то кажется,что вся твоя жизнь похожа на какое-то нескончаемое начало.

А что касается концов — то тут не домузыки.Музыкаможет,конечно, присутствовать, и это неплохо, если она существует в последних фразах,но главное, что должно быть в конце,-смысл,итог.Пускайсимволически, иносказательно, эмоционально, каким угодно дальним ассоциативным путем, но надо,какговорится,подбитьбабки.Концовки тоже тяжелое дело. Заканчивать вещь надо неожиданноинемножкораньше,чемтогохочется читателю.

1973